Я полюбил Малера если не сразу, то почти сразу, не «с первого слуха», так с первого вслушивания. Вслушался сначала в Девятую симфонию, потом в Пятую, навсегда оставшуюся любимой. В магазине «Мелодия» на Новом Арбате продавались тогда, в начале 80-х годов, чудесные, еще на виниловых, конечно, пластинках, записи симфоний Малера в исполнении оркестра Баварского радио с Рафаэлем Кубеликом (знал ли я, что проживу потом целую жизнь в Баварии? Каким-то предвечным знанием, теперь мне кажется, знал...). Какой еще композитор так сильно повлиял на меня? столь многое во мне разбудил, всколыхнул? столь многому научил меня, наконец? (А вот попробуй, скажи, чему именно ты у него научился? Не длинным же фразам... Какому-то ритму, может быть, какой-то растяжке дыхания... Самое важное, чему учимся мы у других людей, у книг, у музыки, названия, видимо, не имеет – мы учимся ведь не только и не столько умом, но прежде всего душою, душе и учимся, не приемам, не технике, тем более если служим совсем другой Музе...). Это все я писал всерьез, а вот не очень, конечно, всерьез. Потому что вот – даты. Малер родился в 1860 году, я в 1960, ровно через 100 лет. А умер Малер в год рождения моего отца (1911) и в день рождения моей матери (18 мая). Вот так-то. А вы говорите – случайности... Никаких нет случайностей.
К сожалению, других стихов в сети нет. А очень хотелось бы почитать их и узнать хоть какие-то подробности его жизни. Мы ведь с ним дружили в юности, в моем случае - даже совсем ранней юности, и жизнь потом сложилась, конечно, совсем по-разному.
Фотографии могут быть увеличены, если на них "кликнуть".
- Теперь успех в литературе достигается только глупостью и наглостью.
Он забыл помощь критиков.
Кто они, эти критики?
На врачебный консилиум зовут врачей, на юридическую консультацию - юристов, железнодорожный мост оценивают инженеры, дом - архитекторы, а вот художество всякий, кто хочет, люди, часто противоположные по натуре всякому художеству. И слушают только их. А отзыв Толстых в грош не ставится - отзыв как раз тех, которые прежде всего обладают огромным критическим чутьем, ибо написание каждого слова в "Войне и мире" есть в то же самое время и строжайшее взвешивание, тончайшая оценка каждого слова".
Бунин: "Окаянные дни"
Слова, солдаты
Слова – солдаты, им любо стоять во фрунт,
как на сенатском снегу. Впрочем, стоять недолго.
Что-то должно начаться, парад, поход ли,
должно случиться, пушки уже палят,
и литавры грохочут солнечным смелым блеском.
Cлова – солдаты, они заступают слева,
ровняя строки, им весело, им нестрашно,
и трубы поют над ними, и ветер гудит в деревьях,
и облака несутся наперегонки друг с другом,
и времени очень много, время до скорой смерти
длится, в каждой строке, не думая о последней
точке, которой нет, которой и быть не может,
но есть лишь это движенье, поход, парад ли,
это большое движенье, растущее с каждым словом.
Март – июнь 2008
Адольф
В шесть лет моя любимая игра
была «в Адольфа» (Гитлера, конечно).
Я знал, что он злодей, что самый главный
«фашист». И потому играл в него – на зло
несчастным, ужасающимся взрослым.
Война закончилась тому назад лет двадцать,
чуть больше, но еще воспоминанья
кровоточили. Я звонил ему
по черному большому телефону,
болтая, разумеется, ногами,
еще не достававшими до пола.
Я говорил, как взрослые: «Адольф?
Ну, как дела сегодня, хорошо ли
ты спал, мой друг?» Затем я становился
Адольфом сам. «В Берлине все прекрасно».
Так я входил в историю, так падал
во время. И значит зло меня уже манило,
я с ним заигрывал, уже ему в глаза
старался заглянуть. Я не был злым
ребенком, но соблазн уже бродил
во мне, по жилам, быстрою усмешкой,
щекоткой счастья.
Были за окном,
я помню, ветки, вечный шелест их...
И тени проходили сквозь меня,
я их не чувствовал, но тени проходили,
сгущались, двигались, железо скрежетало,
и солнце бомбой падало на землю.
совершенно неожиданно выяснилось, что мне надо приехать на несколько дней в Петербург. Буду там с 21 по 25 мая. Свяжитесь со мной, если есть желание, сейчас - компьютер не потащу с собой и от интернета буду, в общем, отрезан.
23 мая в 16 часов предполагаю участвовать в "Круглом столе" в рамках (как говорится) поэтического фестиваля, проходящего сейчас в Питере. Адрес: Центр Современной Литературы и Книги (В.О., наб. адм. Макарова, 10)
Послание мещанам
Мещанство, господа, принимает разные обличия, надевает разные маски. Давным-давно мещанством стало любить все «новое» и «прогрессивное», все «авангарды», «постмодернизмы», «концептуализмы» и прочие пофигизмы. Не те мещане, кто прислушивается к собственному разуму и вкусу, а те, кто прочитал три с половиной книжки и кажется себе жуть каким умным. Вы думаете, что сказать «теснота поэтического ряда»... ах, как красиво!... значит вообще сказать что бы то ни было. Слова, слова, слова...
Настоящее искусство, то есть искусство стремящееся вызвать восхищение, «задеть» и «тронуть», искусство, поднимающее читателя (зрителя, слушателя), заставляющее его думать, обращающее его к самому глубокому и подлинному в нем самом, - такое искусство мещанам не нужно, они его не понимают и боятся. Им нужно искусство поддельное, размазанное говно на холсте или скульптура из помойных ведер, псевдоискусство, старающееся изумить, поразить, ошарашить. А изумить нетрудно, изумить можно новизной, грубостью, разрушением традиции, попранием ценностей, коверканьем языка, презрением к простейшей логике, провокацией, эпатажем, подростковой бравадой. Это «искусство», которое предлагает читателю (слушателю, зрителю) бежать вслед за балаганной толпой, кричащей модные имена, которое делает его частью этой толпы, частицей этой толпы, пылинкой в этой толпе.
Впрочем, Бунин или Ходасевич, которым ни один из Вас и Ваших не достоин развязать шнурки на ботинках, давным-давно уже все об этом сказали.
Вам не больно, когда пишут «промолчает», вас не выворачивает от отвращения – потому что Вам родной язык безразличен, Вам вообще все безразлично – «постмодернизм», блин, чего волноваться? – Вы за него душой не болеете, да конечно и не чувствуете его.
Без уважения
Алексей Макушинский
PS. Ни в коей мере не надеюсь, конечно, что вы – одумаетесь. Но все же помещаю этот комментарий, в надежде, что какой-нибудь нормальный, не испорченный Вашим бредом человек – а такие люди есть, поверьте! их гораздо больше, чем Вам бы хотелось – на эти слова набредет и обрадуется.
