Я полюбил Малера если не сразу, то почти сразу, не «с первого слуха», так с первого вслушивания. Вслушался сначала в Девятую симфонию, потом в Пятую, навсегда оставшуюся любимой. В магазине «Мелодия» на Новом Арбате продавались тогда, в начале 80-х годов, чудесные, еще на виниловых, конечно, пластинках, записи симфоний Малера в исполнении оркестра Баварского радио с Рафаэлем Кубеликом (знал ли я, что проживу потом целую жизнь в Баварии? Каким-то предвечным знанием, теперь мне кажется, знал...). Какой еще композитор так сильно повлиял на меня? столь многое во мне разбудил, всколыхнул? столь многому научил меня, наконец? (А вот попробуй, скажи, чему именно ты у него научился? Не длинным же фразам... Какому-то ритму, может быть, какой-то растяжке дыхания... Самое важное, чему учимся мы у других людей, у книг, у музыки, названия, видимо, не имеет – мы учимся ведь не только и не столько умом, но прежде всего душою, душе и учимся, не приемам, не технике, тем более если служим совсем другой Музе...). Это все я писал всерьез, а вот не очень, конечно, всерьез. Потому что вот – даты. Малер родился в 1860 году, я в 1960, ровно через 100 лет. А умер Малер в год рождения моего отца (1911) и в день рождения моей матери (18 мая). Вот так-то. А вы говорите – случайности... Никаких нет случайностей.

Слова, солдаты

Слова – солдаты, им любо стоять во фрунт,
как на сенатском снегу. Впрочем, стоять недолго.
Что-то должно начаться, парад, поход ли,
должно случиться, пушки уже палят,
и литавры грохочут солнечным смелым блеском.

Cлова – солдаты, они заступают слева,
ровняя строки, им весело, им нестрашно,
и трубы поют над ними, и ветер гудит в деревьях,
и облака несутся наперегонки друг с другом,
и времени очень много, время до скорой смерти
длится, в каждой строке, не думая о последней
точке, которой нет, которой и быть не может,
но есть лишь это движенье, поход, парад ли,
это большое движенье, растущее с каждым словом.

Март – июнь 2008

Адольф

В шесть лет моя любимая игра

была «в Адольфа» (Гитлера, конечно).

Я знал, что он злодей, что самый главный

«фашист». И потому играл в него – на зло

несчастным, ужасающимся взрослым.

Война закончилась тому назад лет двадцать,

чуть больше, но еще воспоминанья

кровоточили. Я звонил ему

по черному большому телефону,

болтая, разумеется, ногами,

еще не достававшими до пола.

Я говорил, как взрослые: «Адольф?

Ну, как дела сегодня, хорошо ли

ты спал, мой друг?» Затем я становился

Адольфом сам. «В Берлине все прекрасно».

Так я входил в историю, так падал

во время. И значит зло меня уже манило,

я с ним заигрывал, уже ему в глаза

старался заглянуть. Я не был злым

ребенком, но соблазн уже бродил

во мне, по жилам, быстрою усмешкой,

щекоткой счастья.

Были за окном,

я помню, ветки, вечный шелест их...

И тени проходили сквозь меня,

я их не чувствовал, но тени проходили,

сгущались, двигались, железо скрежетало,

и солнце бомбой падало на землю.